Неточные совпадения
Он видит: Терек своенравный
Крутые роет берега;
Пред ним парит орел державный,
Стоит олень, склонив рога;
Верблюд лежит в тени утеса,
В лугах несется
конь черкеса,
И вкруг кочующих шатров
Пасутся овцы калмыков,
Вдали — кавказские громады:
К ним путь открыт. Пробилась брань
За их естественную грань,
Чрез их опасные преграды;
Брега Арагвы и Куры
Узрели русские шатры.
Все тут было богато: торные улицы, крепкие избы;
стояла ли где телега — телега была крепкая и новешенькая; попадался ли
конь —
конь был откормленный и добрый; рогатый скот — как на отбор.
Везде поперек каким бы ни было печалям, из которых плетется жизнь наша, весело промчится блистающая радость, как иногда блестящий экипаж с золотой упряжью, картинными
конями и сверкающим блеском стекол вдруг неожиданно пронесется мимо какой-нибудь заглохнувшей бедной деревушки, не видавшей ничего, кроме сельской телеги, и долго мужики
стоят, зевая, с открытыми ртами, не надевая шапок, хотя давно уже унесся и пропал из виду дивный экипаж.
Но досада ли, которую почувствовали приезжие
кони за то, что разлучили их с приятелями, или просто дурь, только, сколько ни хлыстал их кучер, они не двигались и
стояли как вкопанные.
У крыльца
стояли оседланные
кони. Бульба вскочил на своего Черта, который бешено отшатнулся, почувствовав на себе двадцатипудовое бремя, потому что Тарас был чрезвычайно тяжел и толст.
— Так продать? продать веру? продать своих?
Стой же, слезай с
коня!
Сыновья его только что слезли с
коней. Это были два дюжие молодца, еще смотревшие исподлобья, как недавно выпущенные семинаристы. Крепкие, здоровые лица их были покрыты первым пухом волос, которого еще не касалась бритва. Они были очень смущены таким приемом отца и
стояли неподвижно, потупив глаза в землю.
И пробились было уже козаки, и, может быть, еще раз послужили бы им верно быстрые
кони, как вдруг среди самого бегу остановился Тарас и вскрикнул: «
Стой! выпала люлька с табаком; не хочу, чтобы и люлька досталась вражьим ляхам!» И нагнулся старый атаман и стал отыскивать в траве свою люльку с табаком, неотлучную сопутницу на морях, и на суше, и в походах, и дома.
И
коня дал ему воевода самого лучшего под верх; два ста червонных
стоит один
конь.
Иные, сытые и гладкие, подобранные по мастям, покрытые разноцветными попонами, коротко привязанные к высоким кряквам, боязливо косились назад на слишком знакомые им кнуты своих владельцев-барышников; помещичьи
кони, высланные степными дворянами за сто, за двести верст, под надзором какого-нибудь дряхлого кучера и двух или трех крепкоголовых конюхов, махали своими длинными шеями, топали ногами, грызли со скуки надолбы; саврасые вятки плотно прижимались друг к дружке; в величавой неподвижности, словно львы,
стояли широкозадые рысаки с волнистыми хвостами и косматыми лапами, серые в яблоках, вороные, гнедые.
— Спать иду, — объявил Лютов,
стоя твердо, потирая подбородок, оскалив зубы. — Хочешь — завтра —
коня пробовать со мною?
Самгин отказался пробовать
коня, и Лютов ушел, не простясь.
Стоя у окна, Клим подумал, что все эти снежные и пыльные вихри слов имеют одну цель — прикрыть разлад, засыпать разрыв человека с действительностью. Он вспомнил спор Властова с Кумовым.
—
Стой! — взвизгнул он и раньше, чем кучер остановил
коня, легко выпрыгнул на мостовую, подбежал к Самгину и окутал его ноги полою распахнувшейся шубы.
Вральман. Уталец! Не
постоит на месте, как тикой
конь пез усды. Ступай! Форт! [Вон! (от нем. fort)]
Если б ты Траяновой тропой
Средь полей помчался и курганов, —
Так бы ныне был воспет тобой
Игорь-князь, могучий внук Траянов:
«То не буря соколов несет
За поля широкие и долы,
То не стаи галочьи летят
К Дону на великие просторы!»
Или так воспеть тебе, Боян,
Внук Велесов, наш военный стан:
«За Суло́ю
кони ржут,
Слава в Киеве звенит,
В Новеграде трубы громкие трубят,
Во Путивле стяги бранные
стоят...
Игорь-князь с могучею дружиной
Мила брата Всеволода ждет.
Молвит буй-тур Всеволод: «Единый
Ты мне брат, мой Игорь, и оплот!
Дети Святослава мы с тобою,
Так седлай же борзых
коней, брат!
А мои давно готовы к бою,
Возле Курска под седлом
стоят».
Как донской-то казак, казак вел
коня поить,
Добрый молодец, уж он у ворот
стоит.
У ворот
стоит, сам он думу думает,
Думу думает, как будет жену губить.
Как жена-то, жена мужу возмолилася,
Во скоры-то ноги ему поклонилася,
Уж ты, батюшко, ты ли мил сердечный друг!
Ты не бей, не губи ты меня со вечера!
Ты убей, загуби меня со полуночи!
Дай уснуть моим малым детушкам,
Малым детушкам, всем ближним соседушкам.
Это напоминает немного сказку об Иване-царевиче, в которой на перекрестке
стоит столб с надписью: «Если поедешь направо, волки
коня съедят, налево — самого съедят, а прямо — дороги нет».
В галерее, вне часовни,
стоял деревянный
конь, похожий на наших балаганных коньков, но в натуральную величину, весь расписанный, с разными привесками и украшениями, назначенный для торжественных процессий, как объяснил нам кое-как индиец.
«Страшна казнь, тобою выдуманная, человече! — сказал Бог. — Пусть будет все так, как ты сказал, но и ты сиди вечно там на
коне своем, и не будет тебе царствия небесного, покамест ты будешь сидеть там на
коне своем!» И то все так сбылось, как было сказано: и доныне
стоит на Карпате на
коне дивный рыцарь, и видит, как в бездонном провале грызут мертвецы мертвеца, и чует, как лежащий под землею мертвец растет, гложет в страшных муках свои кости и страшно трясет всю землю…»
Тут показалось новое диво: облака слетели с самой высокой горы, и на вершине ее показался во всей рыцарской сбруе человек на
коне, с закрытыми очами, и так виден, как бы
стоял вблизи.
— Нет, нет,
постой, ангел, не улетай! — остановил он Марфеньку, когда та направилась было к двери, — не надо от итальянца, не в
коня корм! не проймет, не почувствую: что мадера от итальянца, что вода — все одно! Она десять рублей
стоит: не к роже! Удостой, матушка, от Ватрухина, от Ватрухина — в два с полтиной медью!
У Петровского театра
стояли пожарные дроги с баграми, запряженные светло-золотистыми
конями Сущевской части. А у Немецкого клуба — четверки пегих битюгов Тверской части.
По одному виду можно было понять, что каждому из них ничего не
стоит остановить
коня на полном карьере, прямо с седла ринуться на матерого волка, задержанного на лету доспевшей собакой, налечь на него всем телом и железными руками схватить за уши, придавить к земле и держать, пока не сострунят.
Вода в реке
стояла на прибыли, и потому вброд ее перейти было нельзя. У китайцев нашлась небольшая лодка. Мы перевезли в ней седла и грузы, а
коней переправили вплавь.
— Знаю я, — он вам поперек глоток
стоял… Эх, Ванюшечка… дурачок! Что поделаешь, а? Что, — говорю, — поделаешь?
Кони — чужие, вожжи — гнилые. Мать, не взлюбил нас господь за последние года, а? Мать?
На крыльце
С подъятой лапой, как живые,
Стояли львы сторожевые,
И прямо в темной вышине
Над огражденною скалою
Кумир с простертою рукою
Сидел на бронзовом
коне.
И, обращен к нему спиною,
В неколебимой вышине,
Над возмущенною Невою
Стоит с простертою рукою
Кумир на бронзовом
коне.
— Теперича, Михайло Васильич, — продолжал Морковкин, — Трифон Лохматый нову токарню ставит, не в пример лучше прежней, и пару
коней купил — лошади доброезжие, не малых денег
стоят, опять же из пожитков, что было покрадено, живой рукой справляет.
Ни о чем не думая, ни о чем не помышляя, сам после не помнил, как сошел Василий Борисыч с игуменьина крыльца. Тихонько, чуть слышно, останавливаясь на каждом шагу, прошел он к часовне и сел на широких ступенях паперти. Все уже спало в обители, лишь в работницкой избе на конном дворе светился огонек да в келейных стаях там и сям мерцали лампадки. То обительские трудники, убрав
коней и задав им корму, сидели за ужином, да благочестивые матери,
стоя перед иконами, справляли келейное правило.
Уж витязь под горой
стоит,
Призывный рог, как буря, воет,
Нетерпеливый
конь кипит
И снег копытом мочным роет.
Она тоже имела несколько десятков тысяч десятин, много овец, конский завод и много денег, но не «кружилась», а жила у себя в богатой усадьбе, про которую знакомые и Иван Иваныч, не раз бывавший у графини по делам, рассказывали много чудесного; так, говорили, что в графининой гостиной, где висят портреты всех польских королей, находились большие столовые часы, имевшие форму утеса, на утесе
стоял дыбом золотой
конь с брильянтовыми глазами, а на
коне сидел золотой всадник, который всякий раз, когда часы били, взмахивал шашкой направо и налево.
— Да бахаревские, бахаревские, чтой-то вы словно не видите, я барышень к тетеньке из Москвы везу, а вы не пускаете.
Стой, Никитушка, тут, я сейчас сама к Агнии Николаевне доступлю. — Старуха стала спускать ноги из тарантаса и, почуяв землю, заколтыхала к кельям. Никитушка остановился, монастырский сторож не выпускал из руки поводьев пристяжного
коня, а монашка опять всунулась в тарантас.
— Верно, старик
стоит у сена, — проговорил шепотом трубач. — Не муштруйте, пан ротмистр, напрасно
коня: непривычный
конь не пойдет на старика.
У ворот
стояла коляска, запряженная парою рослых, раскормленных полковых
коней.
Твой
конь не боится опасных трудов;
Он, чуя господскую волю,
То смирный
стоит под стрелами врагов,
То мчится по бранному полю.
И холод и сеча ему ничего…
Но примешь ты смерть от
коня своего».
—
Стой! — крикнул казаку офицер, на всем скаку посадил на задние ноги
коня, казак на лету подхватил брошенные поводья, а офицер, вытянувшись в струнку, отрапортовал генералу...
Кто скачет, кто мчится на белом
конеНавстречу свистящих гранат?
Стоит невредимым кто в адском огне
Без брони, без шлема, без лат?
Кто в кителе белом, с крестом на груди,
Мишенью врагам нашим служит?..
Царевич сидел на
коне. Возле него был Басманов. Просители
стояли перед ними на коленях. Старший держал золотое блюдо с хлебом-солью.
Игумен и вся братия с трепетом проводили его за ограду, где царские конюха дожидались с богато убранными
конями; и долго еще, после того как царь с своими полчанами скрылся в облаке пыли и не стало более слышно звука конских подков, монахи
стояли, потупя очи и не смея поднять головы.
«Идет город Рязань!» — сказал царь и повторил: «Подайте мой лук!» Бросился Борис к коновязи, где
стоял конь с саадаком, вскочил в седло, только видим мы, бьется под ним
конь, вздымается на дыбы, да вдруг как пустится, закусив удила, так и пропал с Борисом.
Ратники и холопи были все в приказе у Михеича; они спешились и стали развязывать вьюки. Сам князь слез с
коня и снял служилую бронь. Видя в нем человека роду честного, молодые прервали хороводы, старики сняли шапки, и все
стояли, переглядываясь в недоумении, продолжать или нет веселие.
—
Постой, рано. Заползи-ка вон оттоль как можно ближе к табуну; ползи, пока не сметят тебя
кони; а лишь начнут ушьми трясти, ты и гикни, да пострашнее, да и гони их прямо на кибитки!
У самого сруба
стоял чей-то
конь в богатой сбруе.
— А провал их знает,
постоят ли, батюшка! Ворон ворону глаз не выклюет; а я слышал, как они промеж себя поговаривали черт знает на каком языке, ни слова не понять, а, кажись, было по-русски! Берегись, боярин, береженого
коня и зверь не вредит!
Увидев его, Иоанн хотел повернуть
коня и отъехать в сторону, но юродивый
стоял уже возле него.
Трудно было всадникам
стоять в лесу против пеших.
Кони вздымались на дыбы, падали навзничь, давили под собой седоков. Опричники отчаялись насмерть. Сабля Хомяка свистела, как вихорь, над головой его сверкала молния.
Малюта, по обычаю, слез с
коня.
Стоя с обнаженною головой, он всею ладонью стирал грязь с лица своего. Казалось, ядовитые глаза его хотели пронзить царевича.
Подняв кулаки над спиной ямщика,
Неистово мчится фельдъегерь.
На самой дороге догнав русака,
Усатый помещичий егерь
Махнул через ров на проворном
коне,
Добычу у псов отбивает.
Со всей своей свитой
стоит в стороне
Помещик — борзых подзывает…
У нас у всякого кучера с форейтором были шестерики, и все разных сортов: вятки, казанки, калмыки, битюцкие, донские — все это были из приводных
коней, которые по ярмаркам покупались, а то, разумеется, больше было своих, заводских, но про этих говорить не
стоит, потому что заводские
кони смирные и ни сильного характера, ни фантазии веселой не имеют, а вот эти дикари, это ужасные были звери.